Анжелика- Анн и Серж Голон!Читаем и оставляем комментарии с удовольствием!
Главная » 2016 » Декабрь » 7 » Анжелика. Часть 1. Глава 3 Маркиза ангелов - Анн и Серж Голон
18:44
Анжелика. Часть 1. Глава 3 Маркиза ангелов - Анн и Серж Голон
Беседуя с Анжеликой и Гонтраном, старый барон уже давно прислушивался, пытаясь понять, что происходит во дворе: оттуда доносилась какая-то перебранка, шум голосов смешивался с кудахтаньем вспугнутых кур. Затем кто-то протопал по подъемному мосту, крики стали еще громче, и ясно слышался голос Гийома. Дело было к вечеру, стояла великолепная осенняя погода, и обитатели замка разбрелись кто куда.
— Не бойтесь, дети, — сказал старый барон, — наверно, Гийом прогоняет какого-нибудь нищего…
Но Анжелика уже выбежала на крыльцо.
— На дядюшку Гийома напали, ему угрожают! — прокричала она оттуда.
Прихрамывая, барон заковылял за своей ржавой шпагой, Гонтран схватил арапник. Выйдя на крыльцо, они увидели старого слугу, вооруженного пикой, а рядом с ним Анжелику.
Противник был поблизости, хотя и недосягаем, поскольку находился уже по другую сторону подъемного моста, но все еще хорохорился. Это был высокий детина с изможденным от голода лицом, он задыхался от ярости. И в то же время старался держать себя в руках как представитель закона.
Увидев его, Гонтран тотчас же опустил арапник и потянул деда назад.
— Это сборщик налогов, он пришел за деньгами. Его уже много раз прогоняли…
Посрамленный чиновник — вид у него после схватки был весьма жалкий — продолжал медленно пятиться, но, заметив, что подкрепление в нерешительности, осмелел. Он остановился — правда, на почтительном расстоянии — и, вынув из кармана измятый во время сражения свиток, вздыхая, принялся любовно расправлять его. Затем с ужимками начал читать: предписывается барону де Сансе без промедления уплатить задолженность в сумме 875 ливров, 19 су и 11 денье за испольщиков, десятую часть сеньоральной ренты, королевский налог, налог на покрытых кобыл, «пыльное право» — пошлину за перегон скота по королевской дороге и пени за просрочку платежа.
Старый барон побагровел от ярости.
— Уж не думаешь ли ты, болван, что дворянин, услышав этот бред, тотчас же выложит деньги, словно простой виллан! — кричал он в бешенстве.
— Вы же знаете, что мессир барон, ваш сын, до сих пор довольно аккуратно платил ежегодные налоги, — низко кланяясь, проговорил чиновник. — Хорошо, я приеду еще раз, когда он будет дома. Но предупреждаю: если завтра в это же время я в четвертый раз не застану его и не получу денег, я немедленно подаю на взыскание в суд и ваш замок и вся мебель будут проданы, а деньги поступят в королевскую казну.
— Вон отсюда, прихвостень государственных ростовщиков!
— Мессир барон, не забывайте, что я состою на службе и могу быть также назначен судебным исполнителем.
— Чтобы быть исполнителем, нужно иметь решение суда, — вконец разгневался старый обнищавший дворянин.
— Если вы не уплатите, решение суда я вам обеспечу, это дело нехитрое, уж поверьте мне.
— Но чем, по-вашему, мы должны платить, если у нас нет денег? — прокричал Гонтран, увидев, что дедушка растерялся. — Раз уж вы судебный исполнитель, так можете сами убедиться, что грабители увели у нас жеребца, двух ослиц и четырех коров, а к тому же большая часть суммы, которую вы с нас требуете, — это подати, что должны внести испольщики моего отца. До сих пор он добровольно платил за них, потому что они бедны, но ведь он вовсе не обязан делать это. А во время последнего набега грабителей крестьяне пострадали еще больше нас, и едва ли после такого разбоя отец сможет погасить задолженность…
Рассудительные слова мальчика подействовали на чиновника больше, чем брань старого сеньора. С опаской косясь на Гийома, он сделал несколько шагов вперед и уже более мягким, почти сочувственным, но все же твердым тоном заявил, что его дело получать приказы фиска и передавать их. По его мнению, только прошение, направленное мессиром бароном через интенданта провинции в Пуату на имя генерального интенданта фиска, может задержать арест имущества.
— Между нами, — добавил чиновник, и эти слова вызвали гримасу отвращения у старого барона, — между нами, скажу вам, Что даже мое непосредственное начальство — прокурор или налоговый инспектор — не правомочно освободить вас от налогов или предоставить льготу. Но ведь вы дворянин, и у вас, должно быть, есть высокие связи, поэтому мой дружеский совет вам — используйте их!
— Я бы не счел за честь называть вас своим другом, — резко заметил старый барон де Ридуэ.
— А я говорю для того, чтобы вы передали это мессиру барону, вашему сыну. Нищета никого не щадит, так-то вот! Думаете, мне приятно, когда от меня все шарахаются, словно от призрака, да еще награждают тумаками, точно паршивую собаку? Ну, ладно, прощайте, не поминайте лихом!
Он надел шляпу и, прихрамывая, зашагал прочь, с грустью разглядывая порванный во время драки рукав своего широкого плаща.
В противоположную сторону, в замок, тоже прихрамывая, зашагал и старый барон, а за ним, молча, Анжелика и Гонтран.
Старый Гийом, проклиная воображаемых врагов, отнес свою древнюю пику к себе в логово, хранилище исторических обломков.
Вернувшись в гостиную, старый барон принялся расхаживать взад и вперед, и дети долго не решались заговорить с ним. Наконец в сумеречной тишине зала раздался голосок Анжелики.
— Скажи, дедушка… вот грабители оставили нам наши гражданские права, а этот человек в черном, не унес ли он их сейчас с собой?
— Иди к маме, девочка, — дрогнувшим голосом ответил старый барон.
Он отвернулся, сел в свое высокое кресло с вытертой обивкой и умолк.
Дети, попрощавшись, ушли.
***
Арман де Сансе, узнав, какой прием был оказан сборщику налогов, вздохнул и долго теребил клинышек своей седой бородки а la Людовик XIII.
Анжелика любила, хотя и несколько покровительственно, своего доброго и спокойного отца, на загорелый лоб которого повседневные заботы наложили глубокие морщины.
Чтобы поставить на ноги свей многочисленный выводок, этому потомку нищих аристократов приходилось отказываться от всех удовольствий, которым обычно предаются люди его положения. Он редко куда-нибудь выезжал и почти не охотился, в отличие от своих соседей-дворян, которые были не богаче его и находили утешение в том, что все свое время проводили за травлей зайцев и кабанов.
А барон Арман де Сансе целиком посвятил себя заботам о семье. Одет он был ненамного лучше, чем его крестьяне, и как от них, от него исходил резкий запах навоза и лошадей. Он любил своих детей. Они доставляли ему радость, и он гордился ими. В них он видел смысл своей жизни. Главное место в ней занимали дети. Второе — его мулы. Одно время он даже мечтал разводить у себя этих вьючных животных, которые были выносливее лошадей и крупнее ослов.
И вот теперь грабители угнали его лучшего жеребца и двух ослиц. Это было настоящее бедствие, и барон даже подумывал, не продать ли ему оставшихся мулов и те небольшие луга, которые он сохранял, чтобы их прокормить.
На следующий день после прихода сборщика налогов барон Арман де Сансе тщательно отточил гусиное перо и, расположившись за своим бюро, принялся сочинять челобитную на имя короля с просьбой освободить его от ежегодных налогов.
В своем послании он подробно описал, в каком бедственном положении он, дворянин, находится.
Прежде всего он просил извинить его за то, что пока может назвать только девять живых детей, но надеется, что их будет больше, так как «моя жена и я еще молоды и мы охотно увеличиваем их число».
Затем он добавил, что его немощный отец, который при Людовике XIII дослужился до полковника, не имеет пенсии и находится на его иждивении. Сам он имел чин капитана, был представлен к повышению, но ему пришлось покинуть королевскую службу ввиду того, что жалованья офицера королевской артиллерии
— 1700 ливров в год — «не хватало, чтобы жить соответственно чину». Он упомянул также, что содержит двух престарелых тетушек, которые, будучи «бесприданницами, не смогли ни найти себе мужей, ни уйти в монастырь, и упасть которых — чахнуть в смиренном труде». Далее барон писал, что у него пятеро слуг и один из них, крайне полезный в доме человек, — бывший солдат, тоже не имеющий пенсии. Старшие два сына учатся в коллеже, и их образование обходится в 500 ливров. Одну дочь надо бы поместить в монастырь, но для этого требуется еще 300 ливров. В заключение он упомянул что в течение многих лет платил налоги за своих испольщиков, чтобы удержать их на мызах, и вот теперь должен внести за них в государственную казну 875 ливров, 19 су и 11 денье только за текущий год. А его годовой доход едва достигает четырех тысяч ливров, и ему нужно кормить девятнадцать человек и в то же время поддерживать тот образ жизни, которого требует дворянское звание, а тут вдобавок ко всем несчастьям на его земли напали разбойники, разграбили и разорили дома, многих крестьян поубивали, а оставшихся в живых ввергли в еще более жестокую нужду. Заканчивая письмо, Арман де Сансе просил благосклонно уменьшить ему налог, оказать помощь в виде безвозвратной или же временной ссуды в сумме не менее тысячи ливров и молил о «королевской милости»: в случае, если будет предпринят поход в Америку или Индию, взять в качестве знаменщика его старшего сына, «юного шевалье», обучающегося логике у монахов, которым, кстати, барон задолжал за его содержание более чем за целый год.
Барон добавил, что со своей стороны он всегда готов принять любую должность, совместимую с его дворянским званием, лишь бы она дала возможность прокормить семью, так как он понимает, что его земли, даже если их продать, не спасут его…
Чтобы высушить чернила, Арман де Сансе посыпал песком свое длинное послание, на которое ушло несколько часов тяжкого труда, отдельно написал записку своему покровителю и кузену маркизу дю Плесси де Бельер, умоляя его передать прошение в руки самого короля или же вдовствующей королевы и сопроводить послание наилучшими рекомендациями, чтобы оно было принято благосклонно.
В заключение он из вежливости приписал: «Я уповаю, сударь, увидеть вас вскорости в наших краях и иметь возможность оказать вам услугу, поделиться с вами вьючными мулами, например, — у Меня есть Прекрасные мулы! — или прислать к вашему столу фрукты, каштаны, сыры или простоквашу».
***
Несколько недель спустя к бедам несчастного барона Армана де Сансе прибавились еще новые.
Это случилось в преддверии зимы. В один из вечеров в замке услышали, как по дороге, а затем и по старому подъемному мосту, который, как всегда, словно украшали расположившиеся на перилах индюшки, процокали лошадиные копыта.
Во дворе залаяли собаки Анжелика, благодаря стараниям тетушки Пюльшери сидевшая взаперти в комнате за рукоделием, бросилась к окну.
Она увидела, как с лошади соскочили двое длинных и тощих, одетых в черное всадников, а следом на тропинке появился нагруженный баулами мул, которого вел крестьянский мальчик.
— Тетушка! Ортанс! — позвала Анжелика. — Взгляните-ка, по-моему, это наши братья, Жослен и Раймон.
Ортанс с Анжеликой и старая дева поспешили вниз. Они появились в гостиной в тот момент, когда мальчики здоровались с дедом и тетушкой Жанной. Со всех сторон сбегались слуги. Пошли за бароном в поле и за баронессой — в сад.
Юноши отнеслись к этому радостному переполоху довольно сдержанно.
Одному из них было пятнадцать лет, другому — шестнадцать, но их часто принимали за близнецов, так как они были одного роста и похожи друг на друга. У обоих — матовый цвет лица, серые глаза, черные прямые волосы, свисавшие на помятый, грязный белый воротник их монастырского платья. Отличало их только выражение лица: у Жослена оно было более жесткое, у Раймона — более скрытное.
Пока братья односложно отвечали на вопросы старого барона, кормилица, сияя от счастья, постелила на стол красивую скатерть, принесла горшочки с паштетом, хлеб, масло и котелок с каштанами нового урожая. Глаза юношей заблестели. Не дожидаясь приглашения, они уселись за стол и принялись есть — жадно и неаккуратно, что привело в восторг Анжелику.
Она заметила, что братья худы и бледны, что их костюмы из черной саржи сильно вытерты на локтях и коленях.
Разговаривая, они опускали глаза. Ни тот, ни другой, казалось, не узнали ее, а вот она помнила, что некогда помогала Жослену доставать птиц из гнезда, так же как теперь ей самой помогает Дени.
У Раймона на поясе висел пустой рог. Анжелика спросила, для чего он.
— Для чернил, — ответил он высокомерно.
— А я свой выбросил, — сказал Жослен. Пришли со свечами отец и мать. Барон был рад встрече с сыновьями, но немного встревожен.
— Почему вы здесь, мальчики? Ведь вы даже на лето не приезжали. Начало зимы — несколько необычное время для каникул, не правда ли?
— Летом мы не приехали потому, — начал объяснять Раймон, — что нам не на что было нанять лошадь или хотя бы отправиться в почтовой карете, которая ходит между Пуатье и Ниором.
— И если мы сейчас здесь, то совсем не оттого, что разбогатели… — продолжал Жослен.
— …А потому, что монахи выставили нас вон, — закончил Раймон.
Наступило тягостное молчание.
— Ради святого Дени, скажите, что же вы натворили, судари мои, коль скоро вам нанесли такое оскорбление? — воскликнул старый барон.
— Ничего. Просто уже почти два года августинцы не получали за нас платы. Вот они и дали нам понять, что вместо нас хотят принять учеников, чьи родители щедрее… — Барон Арман принялся ходить взад и вперед по гостиной, что было у него признаком крайнего возбуждения.
— Нет, это невозможно! Если вы ни в чем не провинились, не могли же монахи так бесцеремонно выставить вас за дверь: ведь вы дворяне! И монахи это знают…
Жослен, старший из братьев, зло ответил:
— Да, они прекрасно это знают, я даже могу повторить вам слова эконома, которыми он нас напутствовал: он сказал, что дворяне — самые неаккуратные плательщики и, если у них нет денег, пусть обходятся без латыни и прочих наук. Старый барон распрямил свою сутулую спину.
— Мне просто трудно поверить в правдивость ваших слов: подумайте сами, ведь церковь и дворянство едины, и воспитанники монастырей — будущий цвет государства. И уж кому, как не августинцам, знать это!
Раймон, который готовился стать священником, упорно не подымая глаз, ответил деду:
— Монахи говорили нам, что бог сам указует на своих избранников. Может, он счел нас недостойными?..
— Оставь свои шуточки, Раймон! — прервал его брат. — Сейчас не время для этого, поверь мне. Если ты хочешь стать нищим монахом — дело твое, но я старший и я согласен с дедом: церковь должна уважать нас, дворян. Ну а если она отдает предпочтение простолюдинам, детям ремесленников и лавочников — воля ее! Она сама роет себе могилу, и ее ждет гибель!
Оба барона, старший и младший, в один голос возмущенно воскликнули:
— Жослен, не смей богохульствовать!
— А я не богохульствую, я говорю то, что есть на самом деле. В моем классе логики, где я самый младший, а по успехам второй из тридцати, двадцать пять учеников — дети богатых ремесленников или чиновников, и они аккуратно вносят плату, а дворян пятеро, и только двое вносят плату вовремя…
Эти слова Жослена подбодрили Армана де Сансе — выходит, он не одинок в своих бедах.
— Ах, значит, вместе с тобой исключили еще двоих воспитанников-дворян?
— Ничего подобного, их родители — влиятельные сеньоры, и августинцы их боятся.
— Я запрещаю тебе так отзываться о твоих воспитателях, — сказал барон Арман, а его старый отец пробурчал как бы про себя:
— Слава богу, что король умер и не может видеть, что творится!
— Да, вы правы, дедушка, слава богу, — усмехнулся Жослен. — Кстати, Генриха IV убил один удалой монах.
— Помолчи, Жослен, — вмешалась вдруг Анжелика. — Ты вообще не мастер говорить, а когда ты открываешь рот, то становишься похож на жабу. И потом, монах убил Генриха III, а не Генриха IV.
Юноша вздрогнул и с удивлением посмотрел на кудрявую девочку, которая так спокойно поучала его.
— А-а, ты здесь, лягушка, болотная принцесса! Маркиза ангелов!.. Подумать только, я даже не поздоровался с тобой, сестренка.
— А почему ты называешь меня лягушкой?
— Потому, что ты обозвала меня жабой. И потом разве ты не пропадаешь вечно в болотных зарослях, среди тростников? Или ты стала такой же послушной и чопорной, как Ортанс?
— Надеюсь, что нет, — скромно ответила Анжелика. Вмешательство Анжелики несколько разрядило атмосферу.
Братья поели, и кормилица убирала со стола. Но обстановка в гостиной по-прежнему оставалась тягостной. Каждый втайне думал о том, как устоять перед новым ударом судьбы.
В тишине до них донесся отчаянный плач младенца. Мать, обе тетушки и даже Гонтран, воспользовавшись этим, пошли «взглянуть, что случилось». Но Анжелика осталась с дедом, отцом и старшими братьями, которые возвратились домой с таким позором.
Ей не давала покоя одна мысль: не утратила ли на сей раз их семья свои гражданские права? Ее так и подмывало спросить об этом, но она не решалась. Однако к братьям она испытывала какую-то презрительную жалость.
Вошел старый Гийом — его не было, когда юноши приехали, — и принес в честь прибывших еще один канделябр. Он неуклюже поцеловал старшего, капнув при этом на него воском. Младший почти надменно уклонился от неловких объятий старика.
Но это не обескуражило старого солдата, и он без колебаний высказал свое мнение:
— Давно уже пора было возвратиться. Да и на что вам зубрить латынь, если вы на родном-то языке едва пишете? Когда Фантина сказала мне, что молодые хозяева воротились насовсем, я сразу же подумал: вот теперь-то мессир Жослен сможет отправиться в плавание.
— Сержант Люцен, неужели я должен напоминать тебе о дисциплине? — неожиданно сухо оборвал его старый барон.
Гийом замолчал. Анжелику поразил высокомерный тон деда, в котором она к тому же уловила тревогу. А старый барон обратился к старшему внуку:
— Надеюсь, Жослен, ты уже выкинул из головы свои детские мечты стать моряком?
— А почему я должен их выкинуть, дедушка? Мне даже кажется, что теперь у меня просто нет иного выхода.
— Пока я жив, ты не будешь моряком! Все, что угодно, но только не это! — И старик стукнул своей палкой по выщербленным плитам пола.
Жослена, казалось, сразило неожиданное вмешательство деда в его планы на будущее, которые он давно уже лелеял в душе. Именно они-то и помогли ему без особого огорчения отнестись к изгнанию из монастыря.
«Кончились все эти молитвы и зубрежка латыни, — думал он. — Теперь я мужчина и смогу отправиться в плавание на королевском судне…»
Арман де Сансе попытался вступиться за сына.
— Помилуйте, отец, почему такая непримиримость? Эта служба не хуже любой другой. Кстати, должен вам сказать, что в прошении, которое я недавно послал на имя короля, я среди прочего писал, что мой старший сын, возможно, пожелает поступить на капер или военный корабль, и просил помочь ему в этом.
Но старый барон в гневе замахал руками. Анжелика никогда не видела деда таким сердитым, даже в день его стычки со сборщиком налогов.
— Не люблю я людей, которым земля предков жжет пятки! Что они найдут там, за морями? Чудеса из чудес? Нет! Голых дикарей с татуированными руками! Старший сын дворянина должен служить в королевской армии! Вот и все!
— А я и не мечтаю о лучшей доле, чем служить королю, но только на море, — заметил юноша.
— Жослену шестнадцать лет. Ему уже пора определить свою судьбу, — неуверенно вставил его отец.
На морщинистом лице старого барона, обрамленном небольшой седой бородкой, отразилось страдание. Он поднял руку.
— Да, некоторые члены нашей семьи до него определяли свою судьбу сами. Дитя мое, неужели и вы обманете мои надежды! — с невыразимой горечью воскликнул он.
— Простите, отец, я вовсе не хотел воскрешать в вашей душе тягостные воспоминания, — виновато проговорил барон Арман. — Ведь сам я никогда не помышлял об иных землях, я даже выразить не в силах, как привязан я к нашему родному Монтелу. Но я и сейчас еще помню, каким тяжелым и ненадежным было мое положение в армии. Когда нет денег, даже знатность рода не поможет достичь высоких чинов. Я погряз в долгах, и, чтобы прокормиться, мне случалось продавать всю свою экипировку — коня, палатку, оружие — и даже отдавать внаймы своего слугу. Вспомните, сколько отличных земель вам пришлось превратить в деньги, чтобы обеспечить мое содержание в армии…
Анжелика с большим интересом следила за разговором. Она никогда не видела моряков, но жила в краю, куда по долинам Севра и Вандеи доносилось призывное дыхание океана. Она знала, что со всего побережья от Ла-Рошели до Нанта через Сабль д'Олонн уходили рыбацкие суда в дальние страны, где живут красные, как огонь, и полосатые, как кабаны, люди. Рассказывали даже, что один бретонский матрос из Сен-Мало привез во Францию дикарей, у которых на голове вместо волос росли перья, как у птиц.
О, если бы она была мужчиной, она бы не стала спрашивать разрешения у деда!.. Уж она-то давно уехала бы и увезла с собой в Новый Свет всех своих ангелочков.
***
На следующее утро Анжелика бродила по двору, когда крестьянский мальчик принес барону Арману какой-то измятый клочок бумаги.
— Это от эконома Молина, он просит меня заехать к нему, — сказал барон, давая знак конюху седлать его лошадь. — Я вряд ли вернусь к обеду.
Баронесса де Сансе в соломенной шляпке, надетой поверх косынки, — она собиралась идти в сад — поджала губы.
— Нет, это просто неслыханно! — вздохнула она. — В какие времена мы живем! Допустить, чтобы какой-то простолюдин-гугенот позволял себе так вот запросто вызывать к себе вас, прямого потомка Филиппа-Августа? Не представляю себе, какие достойные вашего звания дела может иметь дворянин с экономом соседнего замка? Опять, должно быть, эти мулы…
Барон ничего не ответил жене, и она ушла, покачивая головой.
Во время этой сценки Анжелика проскользнула в кухню, где лежали ее башмаки и накидка.
Потом она направилась в конюшню к отцу.
— Отец, можно я поеду с вами? — попросила она с самой обворожительной гримаской.
Он не мог отказать и посадил ее к себе в седло. Анжелика была его любимицей. Он находил ее очень красивой и иногда в мечтах представлял себе, что она выйдет замуж за герцога.

Категория: Анжелика | Просмотров: 182 | Добавил: Xelena | Теги: Анжелика. Часть 1. Глава 3 Маркиза | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
avatar
Moре информации
Image gallery
contact
Phone: +7 905 706 4206 Задать
Alain Novak
Modern poetry of the soul
Psychology in poetry
Location in google Maps