Анжелика- Анн и Серж Голон!Читаем и оставляем комментарии с удовольствием!
Главная » 2016 » Декабрь » 7 » Анжелика. Часть 4. Костер на гревской площади Глава 48 - Анн и Серж Голон
01:46
Анжелика. Часть 4. Костер на гревской площади Глава 48 - Анн и Серж Голон
Дегре встал, поклонился судьям, выразил от имени своего подзащитного благодарность королю за его Милость, затем по двум ступенькам поднялся на небольшую кафедру, с которой должен был говорить.
Глядя сейчас на него — а он держался очень прямо, с большим достоинством,
— трудно было себе представить, что этот человек в черной мантии — тот самый сутулый, долговязый юноша с длинным любопытным носом, который в своем потертом плаще бродил по улицам Парижа, свистом подзывая свою собаку.
Старый писец Клопо, который готовил для Дегре документы, опустился, как того требовал обычай, перед адвокатом на колени.
Адвокат обвел взглядом судей, затем публику. Он словно искал кого-то в толпе. Анжелике он показался бледным как смерть. Но может быть, в этом виновато желтоватое пламя свечей?
Однако, когда он заговорил, его голос зазвучал твердо и уверенно:
— Господа, после того как вы, судьи и обвинение, приложили огромные усилия, проявив при этом свое глубочайшее знание законов, которое можно сравнить лишь с вашей высочайшей эрудицией, усилия — подчеркнем это еще раз!
— служащие одной-единственной цели — выявить все обстоятельства этого дела, добиться истины, и тем самым облегчить задачу королевского правосудия, после того как вы, к несчастью скромного начинающего адвоката, осветили этот процесс поистине всепронизывающим светом, после всех мудрейших латинских и греческих цитат, приведенных господами королевскими судьями, где же мне, никому не известному адвокату, сегодня впервые выступающему на столь серьезном процессе, отыскать еще несколько слабых лучей, которые могли бы добраться до истины, таящейся в глубоком колодце наиужаснейших обвинений? Эта истина кажется мне — увы! — спрятанной так далеко и раскрыть ее так опасно, что в душе я трепещу, я почти мечтаю, чтобы эти слабые лучи угасли и ставили бы меня в спокойном неведении, в котором я пребывал дотоле. Но теперь уже слишком поздно! Я увидел истину, я не могу не говорить. Я не могу не воззвать к вам: будьте осторожны, господа! Будьте осторожны, потому что решение, которое вы вынесете, налагает на вас ответственность перед будущими поколениями. Смотрите, как бы по вашей вине дети наших детей, обращаясь к нашему времени, не стали говорить: «Это был век лицемеров и невежд. Потому что в те времена, — скажут они, — одного благородного и уважаемого дворянина обвинили в колдовстве только за то, что он был великим ученым».
Адвокат сделал паузу и продолжал уже более тихим голосом:
— Господа, перенеситесь мысленно в то далекое время, в ту мрачную эпоху, когда наши предки пользовались лишь грубыми каменными орудиями. И вот представьте себе, что одному из этих людей приходит в голову собрать куски породы, кинуть их, в огонь и получить таким образом орудие из какого-то неизвестного дотоле вещества, твердое и острое. Его соплеменники кричат, что он колдун, и расправляются с ним. Но проходит несколько веков, и оказывается, что это неизвестное вещество — не что иное, как железо, из которого мы сейчас выковываем оружие. Приведу другой пример. Господа, если вы зайдете в лабораторию, где изготовляют духи, разве вы отпрянете в ужасе, увидев множество фильтров и реторт, из которых поднимается пар, отнюдь не всегда благовонный, разве станете утверждать, что это колдовство? Нет, такое утверждение вы сочли бы смешным. А ведь в логовище аптекаря тоже совершается нечто таинственное. Он превращает в жидкость самую невидимую вещь, какая только может быть, — запах. Так не уподобляйтесь же тем, к кому можно отнести грозные слова из Евангелия: «Они видя не видят, и слыша не слышат, и не разумеют». Да если говорить честно, то я думаю, господа, что достаточно обвинить человека в пристрастии к необычным занятиям, чтобы обеспокоить умы столь искушенные и способные оценить любое открытие. Но многие обстоятельства в жизни подсудимого непонятны, о нем идет странная слава. Давайте же посмотрим, господа, на каких фактах основана эта репутация и может ли каждый из этих фактов, взятых в отдельности, послужить разумным основанием для обвинения в колдовстве. Сын католиков, вскормленный молоком кормилицы-гугенотки, Жоффрей де Пейрак был четырехлетним ребенком, когда фанатики выбросили его из окна во двор замка. На всю жизнь он остался калекой, с обезображенным лицом. Неужели, господа, нужно обвинить в колдовстве всех хромых и всех тех, чья внешность внушает нам ужас? Однако этот обиженный судьбой граф обладает замечательным голосом, который ему поставили лучшие маэстро Италии. Неужели, господа, нужно обвинить в колдовстве всех певцов, чьи чудесные голоса заставляют знатных дам и наших собственных жен млеть от восторга? Из своих путешествий граф привез много любопытных рассказов. Он познакомился с обычаями чужих стран, с интересом изучал труды иноземных философов. Но разве нужно осудить всех путешественников и мыслителей? О, я знаю, все это говорит о том, что граф де Пейрак — личность сложная. И вот тут я подхожу к самому поразительному явлению: этот человек, который достиг высокой степени образованности и с помощью своих знаний добился огромного богатства, этот блестящий собеседник и певец, несмотря на свою внешность, нравится женщинам. Он любит женщин и не скрывает этого. Он воспевает любовь, и у него было немало любовных похождений. А то, что среди влюбленных в него женщин есть экзальтированные и распутные, — явление обычное при том легкомысленном образе жизни, который хотя и осуждается церковью, однако весьма распространен в нашем обществе. И если бы, господа, всех знатных сеньоров, которые любят женщин или которых преследуют брошенные любовницы, нужно было бы сжигать, то клянусь, на Гревской площади не хватило бы места для костров…
По залу пронесся одобрительный шепот. Анжелика была поражена искусным ходом Дегре. Как ловко он, едва коснувшись богатства Жоффрея, которое породило столько завистников, заострил внимание на беспутной жизни дворян, говоря об этом как о явлении, хотя и достойном сожаления, но против которого благонравные буржуа бессильны.
Постепенно он все более и более снижал значение этого судебного разбирательства, низводя его до уровня провинциальных пересудов, и утверждал, что пройдет некоторое время, и люди будут только удивляться, что подняли столько шума из ничего.
— Он нравится женщинам, — тихо проговорил Дегре, — а мы, представители сильного пола, удивляемся, почему при своей далеко не привлекательной внешности он вызывает у южанок столь пылкие чувства. О господа, не будем брать на себя слишком много! Ведь с тех пор, как существует мир, разве кто-нибудь сумел разобраться в сердце женщины и понять, что порождает в ней страсть? Так давайте же с уважением остановимся на пороге этой тайны! Иначе нам придется сжечь всех женщин!..
Раздались смех и аплодисменты, но Бурье, вскочив, прервал их.
— Хватит ломать комедию! — крикнул он, меняясь в лице. — Вы издеваетесь над судом и над церковью. Уж не забыли ли вы, что обвинение в колдовстве первоначально исходило от архиепископа? Уж не забыли ли вы, что главный свидетель обвинения — монах, и что подсудимый был подвергнут процедуре «изгнания беса» по всем правилам и процедура эта доказала, что он — приспешник сатаны?
— Я ничего не забыл, господин Бурье, — серьезно ответил Дегре, — я и сейчас отвечу вам. Да, верно, впервые обвинение в колдовстве было выдвинуто против графа де Пейрака архиепископом Тулузским, с которым у него было давнее соперничество. Сожалеет ли сейчас достопочтенный прелат об этом несдержанном поступке, который он совершил в минуту озлобления? Хочу верить, что да, тем более что у меня в досье имеется обращение его преосвященства мессира де Фонтенака, в котором он требует, чтобы дело Графа де Пейрака разбирал церковный суд, и заявляет, что любой приговор, вынесенный светским судом, не найдет у него поддержки. Он решительно отмежевывается также — у меня есть его письмо, господа, и я могу зачитать его вам — от всех показаний того, кого вы называете здесь главным свидетелем обвинения, — от показаний монаха Конана Беше. Я напоминаю вам, что этот монах, исступленное поведение которого вызывает по меньшей мере подозрение у любого здравомыслящего человека, несет ответственность за результаты той единственной процедуры «изгнания беса», на которую, судя по всему, опирается обвинение. Эта процедура была произведена в Бастилии четвертого декабря прошлого года в присутствии святых отцов Фрела и Жонатана, которые находятся здесь. Я не оспариваю подлинности акта о процедуре «изгнания беса», он действительно был составлен этим монахом и его помощниками, о личности которых я не берусь судить, не зная, поступили ли они так по легковерию, по невежеству, или же они — сообщники Беше. Но я оспариваю законность проведения процедуры! — воскликнул Дегре громовым голосом. — Я не буду входить в детали этой нелепой и зловещей процедуры, но по крайней мере два пункта я отмечу: первое — монахиня, которая тогда симулировала приступ одержимости в присутствии подсудимого, и есть Кармен де Мерекур, которая только что продемонстрировала нам свой талант комедиантки и которая, выходя из зала — это может подтвердить один из служащих канцелярии суда — выплюнула кусок мыла, с помощью которого у нее изо рта появилась пена, словно у эпилептика; это любимый прием нищих, притворяющихся припадочными, чтобы вызывать жалость прохожих. И второе — я возвращаюсь к поддельному штифту, к этой адской игле, которую вы отказались зарегистрировать как свидетельство защиты, основываясь на том, что доказательства недостаточно вески. А если, господа, это все же правда, если безумец и садист подверг человека такой пытке с целью ввести вас в заблуждение и обременить вашу совесть смертью невиновного?.. У меня имеется заявление врача Бастилии, сделанное через несколько дней после страшной процедуры…
Дегре срывающимся голосом прочитал заключение некоего Малентона, врача при Бастилии, в котором говорилось, что, будучи вызван в камеру заключенного, имени которого он не знает, но помнит, что лицо его было обезображено большими шрамами, он обнаружил на теле больного множество воспалившихся ранок, которые явились, судя по всему, следствием глубоких уколов булавкой.
И в полной тишине, наступившей после прочтения этого документа, адвокат медленно, чеканя каждое слово, сказал:
— А теперь, господа, наступило время выслушать великий голос, чьим недостойным рупором я являюсь, тот голос, что всегда оставался в стороне от всей человеческой низости и, неся свою правду верующим, всегда старался сохранить благоразумие. Наступило время мне, смиренному клерку, предоставить слово церкви. Вот что она говорит вам.
Дегре развернул большой лист бумаги и стал читать.
— «В ночь на 25 декабря сего 1660 года в тюрьме парижского Дворца правосудия была совершена процедура изгнания беса над господином Жоффреем де Пейраком де Моран, обвиненным в сговоре и сношениях с сатаной. Ввиду того что, согласно канонам римской церкви, истинно одержимые демоном должны обладать тремя сверхъестественными дарами: первое — знание языков, которых они не учили, второе — даром знать и угадывать все тайное, третье — сверхъестественной силой тела, мы, единственный законный уполномоченный церковным римским судом на всю Парижскую епархию Великий заклинатель, а также мои помощники — два священнослужителя нашей святой конгрегации, в ночь на 25 декабря 1660 года подвергли заключенного Жоффрея де Пейрака допросу и процедуре в строгом соответствии с римским требником, на основании которых мы пришли к следующим выводам: что обвиняемый знает только те языки, которые изучал, и совершенно не понимает, в частности, ни древнееврейского, ни халдейского, которые знают двое из нас; что, этот человек оказался весьма ученым, но отнюдь не прорицателем; что он не проявил никакой сверхъестественной силы тела, но зато нами были обнаружены у него глубокие гнойные ранки, следствие уколов, и старые увечья. Мы заявляем, что подвергшийся испытанию Жоффрей де Пейрак отнюдь не является бесноватым…» Далее следуют подписи преподобного отца Кирше, члена иезуитского ордена. Великого заклинателя Парижской епархии, а также преподобных отцов Марсана и Монтенья, которые присутствовали при процедуре.
***
Тишина была такая, что можно было услышать, как муха пролетела. Изумление и смятение зала достигли предела, но никто не шелохнулся, никто не произнес ни слова.
Дегре посмотрел на судей.
— После голоса церкви что могу добавить я? Господа судьи, сейчас вы вынесете приговор. Но по крайней мере вы сделаете это, зная твердо, что церковь, во имя которой хотят, чтобы вы осудили этого человека, не признает его виновным в колдовстве, в преступлении, за которое его предали суду… Господа, я оставляю вас наедине с вашей совестью.
Дегре не спеша взял свою шапочку, надел ее и спустился с кафедры.
Тогда вскочил судья Бурье, и его пронзительный голос прорезал тишину:
— Пусть придет отец Кирше! Пусть он придет сам! Пусть он даст свидетельство по поводу процедуры, проведенной негласно, тайно от правосудия, а потому вызывающей подозрение по многим пунктам.
— Отец Кирше придет, — очень спокойно ответил, Дегре. — Он уже должен был быть здесь. Я послал за ним.
— А я говорю вам, что он не придет, — прокричал Бурье, — потому что вы солгали, вы от начала до конца придумали эту невероятную историю о тайной процедуре «изгнания беса», чтобы воздействовать на воображение судей. Вы хотите, прикрывшись именами почтенных представителей церкви, повлиять на приговор. Конечно, подлог все равно обнаружился бы, но слишком поздно.
Молодой адвокат, вновь обретя свойственную ему живость, кинулся к Бурье.
— Вы оскорбляете меня, сударь. Я не подделываю документов, как вы. Я помню клятву, которую дал перед советом королевского ордена иезуитов, когда получал свое звание.
Публика снова зашумела. Массно встал, пытаясь что-то сказать, но в общем шуме слышался только голос Дегре:
— Я требую… я требую отложить заседание на завтра. Даю клятву, что отец Кирше подтвердит свое заявление.
И в этот момент хлопнула дверь, выходившая во двор, струя холодного воздуха вместе со снегом ворвалась в зал. Все повернулись в ту сторону и увидели в дверях двух покрытых снегом стражников. Стражники расступились, пропуская вперед изысканно одетого коренастого смуглого человека, который, судя по тому, что его Парик и плащ были почти сухими, приехал в карете.
— Господин председатель, — сказал он хриплым голосом, — я узнал, что, несмотря на поздний час, заседание суда еще продолжается, и счел необходимым сделать важное, на мой взгляд, заявление…
— Мы вас слушаем, господин начальник полиции, — в недоумении проговорил Массно.
Повернувшись к защитнику, начальник полиции господин д'Обре сказал:
— Присутствующий здесь господин Дегре обратился ко мне с просьбой отдать приказ о розыске находящегося в Городе преподобного отца-иезуита по имени Кирше. Я разослал своих людей в те места, где он мог быть, но никто его там не видел, и тут мне доложили, что среди плывущих по Сене льдин был обнаружен труп утопленника и увезен в морг Шатле. Я отправился туда в сопровождении священника-иезуита из Тампля. Тот без колебаний опознал в погибшем своего собрата отца Кирше. Смерть, судя по всему, наступила сегодня на рассвете…
— Итак, вы идете даже на преступление! — прорычал Бурье, вытянув руку в сторону Дегре.
Остальные судьи о чем-то взволнованно спорили с Массно. Толпа орала: «Хватит! Пора кончать!»
Анжелика, ни жива ни мертва, не могла даже понять, к кому относятся эти выкрики. Она заткнула руками уши. Но тут же, увидев, что Массно поднялся, опустила руки и напрягла слух.
— Господа, — сказал председатель, — заседание продолжается. Ввиду того что главный свидетель защиты преподобный отец-иезуит Кирше, названный господином адвокатом в последнюю минуту, только что найден, мертвым и господин начальник полиции, присутствующий здесь, не обнаружил на трупе никаких документов, которыми бы отец Кирше посмертно подтвердил заявление адвоката Дегре, а также ввиду того, что один лишь преподобный отец Кирше мог придать авторитетность так называемому акту о тайно произведенной процедуре, суд считает наиболее разумным… признать этот документ несуществующим и недействительным и удаляется на совещание.
— Не делайте этого! — отчаянным голосом прокричал Дегре. — Отложите вынесение приговора! Я найду свидетелей! Отца Кирше убили!
— Вы убили! — бросил Бурье.
— Успокойтесь, мэтр Дегре, — сказал Массно, — доверьтесь решению судей.
***
— Сколько длилось совещание — всего несколько минут или целую вечность?
Анжелике показалось, что судьи в своих квадратных шапочках и красных и черных мантиях даже не пошевелились, что они находятся здесь уже давным-давно и никогда отсюда не уйдут. Но только теперь они не сидели, а стояли. Губы председателя Массно шевелились. Дрожащим голосом он заговорил:
— Объявляю именем короля: Жоффрей де Пейрак де Моран обвинен и признан виновным в таких преступлениях, как похищение, безбожие, обольщение, магия, колдовство и другие мерзкие дела, перечисленные во время процесса, во искупление коих он будет отдан в руки палача, отведен на площадь Собора Парижской богоматери, где принесет публичное покаяние с непокрытой головой, босой, с веревкой на шее, держа горящую свечу весом в пятнадцать фунтов. После этого он будет препровожден на Гревскую площадь и заживо возведен на костер, разложенный для этой цели, и будет гореть до тех пор, пока его тело и кости не сгорят дотла и не превратятся в пепел, который будет развеян по ветру. Все его состояние будет конфисковано и перейдет в королевскую казну. А до сожжения он будет подвергнут пытке обычной и чрезвычайной. Объявляю: саксонец Фриц Хауэр признан его сообщником и во искупление своей вины приговорен к казни через повешение, и он будет висеть на виселице, воздвигнутой для этого на Гревской площади, до тех пор, пока не наступит смерть. Объявляю: мавр Куасси-Ба признан его сообщником и во искупление своей вины приговорен к пожизненной каторге.
Высокая фигура подсудимого, который стоял у позорной скамьи, опершись на свои палки, качнулась. Жоффрей де Пейрак повернул к судьям свое бескровное лицо.
— Я невиновен!
Его голос прозвучал в мертвой тишине.
И тогда он продолжал спокойным, но глухим голосом:
— Господин барон де Массно де Пуйяк, я понимаю, что уже поздно заявлять о своей невиновности. Итак, я буду молчать. Но прежде чем уйти, я хочу публично заявить о своей признательности вам за ваше стремление добиться справедливости на процессе, где вас принудили быть председателем и навязали приговор. Как представитель старинного дворянского рода, я заверяю вас, что вы более достойны своего герба, чем те, кто вами правит.
Красное лицо президента тулузского парламента скривилось. Внезапно он закрыл ладонью глаза и крикнул на провансальском языке, который в зале могли понять только Анжелика и подсудимый.
— Прощай! Прощай, мой брат, прощай, земляк!

Категория: Анжелика | Просмотров: 160 | Добавил: Xelena | Теги: Анжелика. Часть 4. Глава 48 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
avatar
Moре информации
Image gallery
contact
Phone: +7 905 706 4206 Задать
Alain Novak
Modern poetry of the soul
Psychology in poetry
Location in google Maps